ПЫЛЕСОСИК С БЬЮЩИМСЯ СЕРДЕЧКОМ.

                                                            (Впечатления от выступлений критиков на фестивале «Московские каникулы-5»).


     При обсуждении кукольных спектаклей, представленных на фестивале «Московские каникулы» в марте 2008 года, Виктор Шрайман с Анной Константиновой сразу дали понять, что пощады в оценках не будет - независимо от того, работает ли театр на стационаре при поддержке государства или на выездах, не имея помещения для репетиций и находясь на самоокупаемости.
     Кто-то отнёсся к такой позиции скептически, мне же она показалась правильной, ведь в противном случае мы - маленькие частные театры - заранее записываемся во второй сорт и ждём к себе снисхождения. Ссылки некоторых коллег на технические, материальные, прокатные и прочие трудности вызывали у меня чувство неловкости, и я внутренне солидаризировалась с Виктором Львовичем, когда он заявлял, что пришёл говорить об искусстве, а не о производстве.
     Рассуждения В. Шраймана о законах и направлениях искусства театра кукол, о подмеченных тенденциях, о штампах и прочих недугах, которыми мы страдаем, были глубоки и интересны. Однако вскоре я почувствовала, что что-то существенное, ради чего многие из нас приезжали на этот фестиваль, оказывается упущенным.
     Это «что-то» - внимание к вопросам, возникающим именно перед маленькими театрами, сталкивающимися с особенностями постановки камерного спектакля на выезд.
     Ведь, говоря об общих законах искусства, вовсе не зазорно было бы сосредоточиться на специфике их применения именно в выездных спектаклях (если, конечно, допустить, что авторы таковых имеют право и желание ставить перед собой задачи искусства).
    Любая робкая попытка кого-либо из нас заговорить на эту тему встречала жёсткое сопротивление.
    Отношение к выездным спектаклям (особенно к спектаклям для детских садов) как к халтурной подработке настолько въелось в сознание кукольников, что представить себе иную точку зрения и разглядеть другой подход критикам фестиваля, похоже, оказалось не под силу (или сочлось не по статусу).  Установка театра сделать спектакль специально для детского сада воспринималась как нечто постыдное, и предполагалось (это нам отчётливо давали понять), что цели таких театров - это цели массовой (читай: низкопробной) культуры. Решение художественных задач исходя из особенностей детсадовской площадки вообще не принималось в расчёт и отбрасывалось в разряд производственных проблем, недостойных обсуждения.
     Между тем, оставив за скобками технологические и материальные вопросы, нельзя не понимать, что именно с ХУДОЖЕСТВЕННОЙ точки зрения не учитывать специфику, скажем, сценографии выездного спектакля ошибочно - как при замысле постановки, так, стало быть, и при оценке. Для начала нужно хотя бы представить, где, на каком фоне, для какого количества зрителей этот спектакль играется. Нужно суметь абстрагироваться от зала фестиваля, одинакового для всех, - и тогда, может быть, обнаружится, что предложенная конструкция ширмы вовсе не пренебрежительно-случайна, а детально продумана для вписывания в тот интерьер, в котором спектакль смотрят дети, - и несёт в себе прежде всего не техническую, а смысловую нагрузку, настраивая ребёнка на плавное вхождение в тему сказки в привычном для него пространстве детского сада или частной квартиры.
     Разница ощутима. То, что на большой сцене с чёрным фоном при активном свете прожекторов выглядит контрастно и броско, в другой обстановке - нейтрально и мягко. На фоне детсадовских полок с цветными книгами и игрушками необходимо нечто, способное притянуть глаз, сфокусировать внимание на небольшом очерченном кусочке пространства, где будет играться сказка.
     Проблему восприятия спектакля ребёнком нельзя считать производственной. Художественные и технические задачи здесь решаются в комплексе.
Достаточно слегка развернуть зрение и взглянуть на некоторые представленные работы в ином ракурсе, чтобы отпал целый ряд вопросов об уместности и соответствиях.
          Это касается и выбора системы и размера кукол, и определения оптимального соотношения размера куклы с живым актёром (если его наличие в спектакле необходимо) - всё это не берётся «от фонаря» и диктуется далеко не сугубо технологическими соображениями.
        Когда работаешь вплотную к ребёнку и хочешь вызвать в нём сочувствие к маленькому слабому существу, наличие рядом с крошечной куклой «огромного» актёра  помогает, а не мешает достигнуть этой цели.  Если же к ребёнку приблизить куклу, по размерам рассчитанную на стадион, он попросту закричит от страха.    
     Ряд художественных средств, используемых в постановке спектакля для театрального зала, намеренно исключается при работе над спектаклем выездным. Не потому что трудно, а потому что неуместно: механическое перенесение стационарного спектакля в выездные условия калечит его. Потому и нужен серьёзный разговор о специфике.
     Отказ критиков от диалога на эту тему, обоснованный опять-таки обвинениями в якобы жалобах на трудные условия (тем самым происходила подмена понятий), вызывал у меня чувство неловкости уже за критиков, - и обидно было за коллег, которых так превратно поняли.
     Возможно, организаторы фестиваля не очень чётко определили его задачи. Насколько я помню, изначально идеей его создания было собрать маленькие театры, не имеющие своих помещений, дать им возможность увидеть спектакли друг друга, выслушать подробный критический разбор специалистов-кукольников, обсудить общие проблемы, оценить возможности и перспективы работы в условиях выездного спектакля и благодаря такому обмену опытом помочь поднять постановочный, драматургический, исполнительский уровень.
     Идея была уникальной, раньше маленьким театрам такой возможности не предоставлялось.
     Потом первоначальная цель как-то затушевалась, на фестиваль начали приглашаться государственные театры, работающие в больших залах, а затем и любительские коллективы, и студенты театральных академий. «Московские каникулы» стали фестивалем камерных спектаклей, а не маленьких театров. (А такие фестивали в России существовали и ранее.)  Видимо, перед критиками задачи были поставлены уже иные - и для нас оказалось неожиданностью откровенное игнорирование тем, которые ранее поднимались и обсуждались. К середине фестиваля стало утомлять обилие рассуждений об искусстве вообще; они текли и текли, уносясь порой очень далеко от того спектакля, который в данный момент должен был обсуждаться. Нам самим приходилось просить критиков вернуться в сегодняшний день, буквально вытягивать из них, что они думают о куклах в данном конкретном спектакле, об игре актёров, о работе художника, о том, в каких конкретно местах они усмотрели ту или иную погрешность, - т.е. то, что, как мы полагали, должно было быть если не центральным, то хотя бы неотъемлемым предметом обсуждений. Ведь нам как никаким другим театрам необходим взгляд со стороны с детализированным разбором, т.к. большей частью спектакли частных театров - авторские во всех смыслах, где ты одновременно и режиссёр, и художник, и драматург, и исполнитель - и не  имеешь возможности видеть свою работу из зрительного зала.
    
     Отдельная большая тема - выбор способа общения с ребёнком в процессе камерного спектакля. Отказаться ли от приёма «актёр-рассказчик» или необходимо связующее звено между детьми и выездной сценой?   В какой мере допустим и уместен интерактив? Какого рода контакт стремятся установить выездные театры со своими зрителями? Для нас это, наверно, ряд самых существенных вопросов, которые хотелось со всех сторон обсудить. Не получилось. Критики не хотели слушать об особенностях выездной площадки и были категоричны во мнении, что актёры-кукольники или вообще не должны показываться зрителям, или должны работать  как драматические актёры, появляясь на сцене исключительно в образах тех или иных персонажей. Приём с рассказчиком, а также открытое присутствие кукловода как такового рядом с куклой - едва ли не нарушение законов искусства.
      Но кто и когда ограничил театр кукол рамками подобного закона? Куда в этом случае деть японский театр «Кабуки»? Как быть с марионетками, в открытую управляемыми А. Розером? Наконец, чем провинился приём с рассказчиком, настраивающим маленького ребёнка на восприятие сказки?
     Театру «Котофей», например, рекомендовано придумать образы актёрам, разыгрывающим спектакль для самых маленьких. Думаю, спектакль стал бы от этого хуже. Подход «Котофея» к работе над спектаклем для малышей очень понятен мне и близок. Приём, когда прямое общение с детьми ведут двое рассказчиков - актёр и актриса, - конечно же, широко распространён и обычен (хотя и не более избит, чем «театр в театре»). При том, что многие зрители «Котофея» смотрят кукольный спектакль в первый раз в жизни, - как раз этот приём наиболее органичен и эффективен. Дети воспринимают актёров как приехавших к ним в гости (домой или в группу садика) добрых гостей, показывающих сказку.
     Разыгрывание же этими гостями неких ролей в живом плане выглядело бы неуместно и дико, усложнило бы маленькому ребёнку восприятие сказки, увело бы спектакль в сторону драматического театра. Чистота, естественность, первозданность оказалась бы разбавлена искусственно привнесённым приёмом, который бывает хорош в театральном зале для шестилеток, но никак не в квартире для трёхлеток. Уверена, что «Котофей» сознательно этого избежал, а не «недодумал» свои образы.
     Теме выбора системы кукол повезло больше: ей было уделено достаточно времени на обсуждениях. Однако тут превалировали личные вкусовые пристрастия критиков - и выбор кукол оценивался не столько применительно к каждому отдельно взятому спектаклю, сколько относительно общих тенденций, царящих в мире театра кукол.  Столь любимой нами планшетке (такой живой, такой пластичной!) досталось по полной. На неё выплеснулся весь негатив, который, видимо, накопился у В. Шраймана и А. Константиновой за долгие годы с тех пор, как эта система кукол захватила кукольное пространство. Иначе как «пылесосиком» планшетная кукла на фестивале не называлась. Она оказалась повинна не только в том, что её так много и что ею повсеместно неграмотно управляют, но даже в том, что у неё в голове торчит железка (штоковая марионетка при этом от вины освобождалась), а главное - в том, что она, как ни крути, предполагает наличие рядом с собой живого актёра.
     Претензии театрам, выбравшим планшетку, порой звучали странно, если не абсурдно.       
     Актёры «не сочли нужным ни спрятаться от зрительских глаз, ни даже надеть перчатки, чтобы скрыть хотя бы руки» (А. Константинова - о спектакле «Ловись, рыбка!»). Дело даже не в том, что такого рода претензию следует адресовать всё же режиссёру и художнику, а не актёрам. В любом случае «не сочли нужным спрятаться от зрительских глаз» - не странноват ли упрёк работающим с планшеткой? Хотела бы я посмотреть на актёра, который, управляя планшеткой, пытается при этом спрятаться.
     Ладно бы актёры играли плохо, «тянули одеяло» на себя. Ладно бы куклы смотрелись как неживые. Так нет: «У вас куклы очаровательные, и играете вы ими очаровательно» (В. Шрайман - о том же спектакле). Но всё равно - «пылесосики», всё равно - тенденция, всё равно - надоела планшетка, всё равно раздражает наличие рядом фигуры актёра.
     Давайте отделим конструктивную критику от ляпсусов, эмоций и обобщений. Театр «Шутик» готов подумать о том, почему в конкретном спектакле «Ловись, рыбка!» фигура актёра  вызвала раздражение, и поискать возможность смикшировать этот нежелательный эффект - направлением ли луча света, цветом ли рукава костюма, более длинными полами шляпы, прикрывающими лицо. А вот перчатки не годятся - они значительно более бросаются в глаза, чем живые руки.
     Но сам выбор для данной сказки кукол-планшеток для театра никак не случаен - и присутствие  (по замыслу - ненавязчивое) над ними фигур актёров тоже не случайно. Впрочем, если считать, что смысл пьесы - рассказать детям о законах природы (а критики уловили лишь это, лежащее на поверхности), - то фигуры, возможно, окажутся лишними. Если же воспринять сигнал о чём-то более глубоком, то поймёшь,  что встроенные в пространство  фигуры, открыто управляющие куклами, на самом что ни на есть своём месте. И, надо сказать, при выборе системы кукол театр уж никак не волновало, сколько ещё народу в мире работает с планшетками и какие мы по счёту. Вопросы задавались другие: - выполнят ли наши куклы  те задачи, которые мы на них возлагаем? - живые ли они? - вызовут ли в детях то состояние души, которого мы ждём? 
     Почему бы такие вопросы не затронуть при обсуждении спектаклей?
     Озаботившись идеей синтетического театра, сегодняшние критики, похоже, стали расценивать любой выход актёра-кукольника на сцену как заявку на синтетичность, на драматическое исполнение. Правильно ли это?
     С огромным интересом относясь к этому направлению в искусстве, не думаю, что менее правомерны те спектакли, где кукольник находится рядом с куклой исключительно как кукольник и никто больше. Они - одно целое, как музыкант со скрипкой или флейтой. Критерий мастерства -  чистота звучания, критерий художественности - отзвук в душе.
     Все претензии к планшетке - по сути, претензии к грамотности исполнения. Если актёр перетягивает на себя внимание, а кукла при этом болтается тряпкой - это один разговор. Если же актёр, сам оставаясь нейтральным, погружён в куклу и она смотрится как живая, - его присутствие на сцене зрителю не мешает и не вызывает вопросов, потому что таковы правила игры. В конце концов, рядом с нами всегда кто-то или что-то незримо присутствует.
     В защиту планшеток могу также привести пример из своего детства. Первые кукольные представления я увидела лет в пять: папа показал собственную импровизацию перчаточными куклами, спрятавшись за занавешенными стульями, а мама взяла игрушечную собачку, которая в её руках пошевелила головой, сделала несколько шагов вразвалочку и заговорила со мной слегка изменённым маминым голосом. Папы видно не было, мама и не думала прятаться. При этом эффект чуда, эффект бьющегося в кукле сердечка был абсолютным и бесспорным и в том, и в другом случае. Ни лицо, ни руки мамы нисколько не помешали мне отнестись к кукле как к живой. Теперь, вот уже много лет работая с разными системами кукол, я наблюдаю тот же эффект у наших зрителей.

     Я пыталась понять, почему при неприятии какого-либо спектакля нам не просто делают профессиональные замечания, а выплёскивают раздражение и досаду, почему так не хватает уважения и доверия к нам со стороны критиков. Наконец при разговоре о кукольной драматургии Виктор Львович признался, что когда-то сам написал пьесу, и воскликнул: «…но я хотя бы понимаю, что она несовершенна!»
     И вот тут до меня дошло, к какого рода «массовой культуре» нас относят.  Мало того, что нас принимают за дилетантов, так ещё и за дилетантов с раздутым самомнением, считающих совершенством свои пьесы, свою режиссуру, свою сценографию, свою актёрскую игру (как кукольную, так и в живом плане). А в таком случае лекарство одно: сбить спесь.
     Простите, Виктор Львович, но ни в ком из приехавших на данный фестиваль я спеси не заметила. И очень сомневаюсь, что кто-либо считал свою работу совершенной.
     Согласна, дилетантизм процветает, и нам тоже часто бывает до боли стыдно за коллег, развлекающих детей кривляньем и сюсюканьем. Но безнадёжные дилетанты на такие фестивали не приезжают.  Им не нужен компетентный взгляд, строгая критика. Мы же хотим знать, где наши удачи и где - ошибки, хотим, в каких бы условиях мы ни работали, поднимать уровень наших постановок, а не опускаться до профанации. Мы хотим, наконец, чтобы дети не только в театральных залах, но и в детских садах имели возможность смотреть не халтуру, а качественные, светлые, добрые, чистые, художественно продуманные и тонко сыгранные кукольные спектакли.
     И вот тут я  вернусь к главному разногласию с Виктором Шрайманом. Касается оно приоритетов, ориентиров при постановке спектаклей.
     Одна из высших оценок В. Шраймана на фестивале «Московские каникулы» - «вкусно». Установка, на которую нам предложено ориентироваться при постановке будущих спектаклей, - столь часто цитируемый, уже хрестоматийный, фактически поднятый как знамя вопрос: «Чем удивлять будем?»
     А мне хочется спросить: КОГО удивлять? Кого угощать вкусностями?
     Детей? Им удивительно всё. Что до вкуса, так что может быть слаще жвачки или напичканной добавками конфеты? Думаю, честный ответ таков: «удивлять будем» критиков, коллег и искушённых зрителей. Хороша цель для художника!
     Я зритель не пресыщенный и, видимо, не искушённый. Спектакли смотрю очень выборочно. Тем не менее на кукольные фестивали езжу, обсуждения слушаю, мнениями с другими зрителями и коллегами обмениваюсь. И меня как зрителя глубоко разочаровывают  спектакли, сделанные явно специально для фестивалей, спектакли, цель которых - «удивлять». Я жду от театра другого. Мне нужен разговор о сокровенном.  Мне нужно видеть, что людей, сделавших спектакль, волнует то же, что и меня, им больно от чего-то  и они верят, что больно и мне, им радостно от чего-то и они взахлёб делятся со мной этой радостью; мне нужно чувствовать, что передо мной не изощряются в фантазии и остроумии, производя впечатление, а обращаются к чему-то глубинному и светлому во мне, обращаются как к другу. Это может быть невероятно тихо и оттого не менее пронзительно (как в «Гадком утёнке» театра «Бродячая собачка»), это может быть жёстко (как в «Тэдди»  Кемеровского областного театра кукол) - но за такие спектакли я и как зритель, и как кукольник очень благодарна авторам. При том, что обе работы высоко оценены критикой, мне хочется верить, что их авторами двигало стремление не «удивлять», а достучаться.
     Игра ума и угождение гурманству - всё-таки не главное в театре, уж тем паче в детском. Мы не фокусники и не кулинары. Мне одинаково противно было бы угождать как орущему стаду, так и эстетствующей богеме.
     Когда-то запала в душу фраза Наталии Леонидовны Трауберг, сказанная ею в одной из радиопередач: «В наших детях что-то вытравлено так, что это надо очень осторожно восполнять». Вот эта задача кажется мне важной. Вот это меня вдохновляет.
     Другое дело, что любую педагогическую (как и любую технологическую) задачу в театре нужно решать художественными средствами. Но это как-то и оговаривать неудобно, это наша профессия, разве кто-то из приехавших на фестиваль этого не понимает? Разве не для того мы приезжаем, чтобы окунуться в многообразие этих средств, поднабраться живого опыта от работ друг друга и суметь преодолеть проблемы, а не оправдываться ими? Грустно, что этого не увидели наши критики.
    
                                                                                                                                                      Елена Моргачёва, театр кукол «Шутик».